ЧЕЛОВЕК Б/Н

повесть

«Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен лицом, не исполняющим функции иностранного агента либо не касается деятельности иностранного агента. Но всё равно, возрастное ограничение: 18+»

ГЛАВА 1. ПРИОРИТЕТ ПИСЬМЕННОГО

Еду. Волнуюсь. Возбуждённое психоэмоциональное состояние зафиксировано моим внутренним регистратором, но не подлежит учету, так как не оформлено в установленном порядке по форме № 9-ПЭ.

Опенспейс в Берлине — это, по всей видимости, бывший заводской цех. Сейчас здесь стоит дешёвая итальянская мебель, а на кирпичной стене горит неоновая надпись: «Here they tell the truth». На английском. Без перевода. Что является прямым нарушением статьи 4.2 Кодекса о Канцелярите, но Егору Груздю на это абсолютно плевать.

Егор Груздь — в прошлом главный интервьюер и главный видеоблогер страны. Признан иностранным агентом. Причём Груздь получил свой статус задолго до того, как в эфир вышел мой первый выпуск про Канцелярит. Его должностное преступление против системы? Он задал в прямом эфире один прямой вопрос: «А можно ли считать печать аналогом подписи в эпоху цифры?»

Ведомственная экспертиза нашла в этом вопросе явные признаки дискредитации государственной политики в области документооборота. Груздь не спорил, не подавал апелляцию — у него в тот же день ушёл генеральный спонсор, и он оперативно переехал в Ригу. Но в Берлин он прилетает регулярно — снимать интервью в арендованных съемочных павильонах.

Интервьюер (Егор Груздь), запись на камеру:

— Алексей, привет. Ты — человек, который придумал Канцелярит. Ты — иноагент. Ты — беженец. Ты — бездомный. Ты — легенда. Расскажи, сколько ты зарабатывал на пике популярности? Ну, до того, как всё пошло по п**де... тьфу, прошу прощения, в соответствии с пунктом 4.2 стандарта 404, до того, как наступила фаза неконтролируемой реализации проекта?

— Егор, я никогда не зарабатывал на Канцелярите. Я был госслужащим на полставки. Моя базовая тарифная ставка составляла 74 300 рублей до вычета НДФЛ. Плюс надбавки за интенсивность труда — ещё 15 тысяч. Но когда меня признали иноагентом, Минюст заблокировал мой счёт. А когда объявили в федеральный розыск, я перестал получать даже эти копейки. Сейчас я выживаю на гонорары от лекций в Европе. Тема моих выступлений: «Как не нужно проектировать государственные языки». Студенты платят наличными, без чеков. Это единственная финансовая форма, которую я пока не стандартизировал.

— То есть ты сейчас — сам себе касса? А печать у тебя есть?

— Егор, гербовая печать осталась в Москве. В моём бывшем служебном кабинете. Её теперь использует мой бывший заместитель — тот самый, который первым подписал заключение, назвав меня предателем. Он ставит её на приказы о моём увольнении. Каждый месяц — новый нормативный акт. И каждый раз оттиск свежий. Я это чувствую.

— Ты скучаешь по родине?

— Я скучаю по понятным формулировкам. Там, в Европе, люди говорят на слишком разных языках. Они постоянно используют модальное слово «возможно». Они говорят «может быть, завтра». Это дезориентирует и сводит меня с ума. Я создавал Канцелярит с одной целью — уничтожить эту проклятую человеческую неопределённость. А теперь я сам заперт внутри неё. И мне кажется, что это самая изощренная пытка, которую я мог себе спроектировать. (Пауза. Сухоруков смотрит прямо в объектив. Слезные протоки активированы, глаза мокрые).

— Алексей, последний вопрос. Твой любимый пункт в разработанном тобой уставе?

— (Улыбается, впервые за всё время записи). Пункт 3.4.2. «В случае возникновения неустранимых противоречий между настоящим уставом и устной речью, безусловный приоритет имеет настоящий устав». Это был мой первый шуточный пост в ВК. Тогда мне казалось, что это удачная сатира. Теперь это — федеральный закон. И я — государственный преступник, потому что когда-то позволил себе пошутить.

— Спасибо. Ты… извини. Ты — молодец.

— Копия верна, — отвечает Алексей и ставит ладонью воображаемую печать на стол.

Штамп не оставляет видимого следа. Потому что его нет. Как нет исходящего номера. Как нет и его самого.

(Конец записи. Свет в опенсейсе гаснет. Титр на черном поле: «Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен лицом, исполняющим функции иностранного агента либо касается деятельности иностранного агента Груздя Егора Алексеевича. Возрастное ограничение: 18+»)

Эта история о том, как потерять всё. Нет. Даже не так. О том, как сделать так, чтобы тебя проклинали все и вся, и стар и млад. Не зря в наших широтах говорят, что инициатива наказуема, — я испытал эту аксиому на собственной шкуре.

(Пауза. За окном берлинской квартиры фиксируется монотонный уличный шум).

Кто меня только не проклинал за эти годы.

Родители — за то, что совершил девальвацию фамилии. Бывшая жена — за то, что лишил дочь нормального, регламентированного детства (Вера теперь на домашнем обучении, потому что в её бывшей школе администрация требует заполнять любые заявления строго по форме № 8/У, а девочка начинает заикаться при одном слове «исходящий»). Коллеги — за то, что превратил их оперативную деятельность в бесконечный ад: вместо живых рабочих совещаний — многотомные протоколы разногласий, вместо бытового «налей кофе» — электронные заявки на материальное обеспечение горячим напитком с обязательным указанием целевой температуры и объема тары.

Меня проклинают учителя, которых в принудительном порядке переучивали на Канцелярит, и теперь они физически не могут объяснить первоклашкам, что буква «А» в букваре — это просто буква, а не стандартная аббревиатура «Акта приёма-передачи».

Меня проклинают рядовые чиновники, которые не успевают обрабатывать лавинообразный вал входящих заявлений, потому что я имел глупость научить народ писать юридически грамотно.

Меня проклинают диссиденты, считающие, что я — добровольный палач живого русского языка.

Меня проклинают даже мои бывшие сторонники из закрытой группы «Канцелярит — язык порядка». Эти требуют, чтобы я немедленно вернулся и «довёл начатое дело до логического конца». Вот только под «концом» каждый из них понимает своё: одни — тотальную цифровую сегрегацию, другие — полную ликвидацию нормативной базы, третьи — мою публичную казнь на Красной площади с обязательным зачитыванием обвинительного приговора в трёх идентичных экземплярах.

Но самые страшные, несмываемые проклятия прилетали от абсолютно незнакомых мне граждан в комментариях. Я читал их по ночам, со светящегося экрана, пока окончательно не деактивировал все аккаунты.

Женщина из Рязани утверждала, что её сын-подросток покончил с собой, потому что не смог сдать Единый Госэкзамен по Канцеляриту — запутался в правилах склонения многоуровневых аббревиатур.

Мужчина из Новосибирска жаловался, что его уволили по статье за то, что он посмел составить объяснительную записку «своими словами», без нормативных ссылок на региональное законодательство.

Девушка из Петербурга умоляла в личке помочь ей составить иск против собственной матери, которая официально отказалась от неё в зале суда, потому что дочь допустила орфографическую ошибку в пункте 4 заявления о факте рождения.

А затем наступил закономерный черёд проклятий от тех, кого я считал ближним кругом. Заместитель, которого я лично выучил правильно держать и ставить гербовую печать, теперь публично именует меня «врагом правопорядка» и направляет запросы на мою экстрадицию. Моя бывшая тёща разместила в «Одноклассниках» мой старый московский адрес с припиской: «Кто обнаружит этого гада — пусть поставит несмываемую печать прямо на его лбу». Очередная шутка, разумеется. Но смешно не было.

И вот я сижу в этой съёмной комнате в Берлине, пью растворимый кофе (натуральный заварной признан «нестандартизированным продуктом» по текущей классификации ЕС, что глубоко иронично), и пытаюсь ответить себе на один вопрос: какого чёрта я вообще это начал?

Ответ пугающе простой: я всего лишь хотел порядка.

Я хотел, чтобы люди наконец-то перестали врать и лавировать между смыслами. Я наивно полагал, что если каждый гражданин научится оформлять свои мысли в виде безупречных документов, в стране исчезнут обманутые дольщики, украденные пенсии и формулировки «не сошлось по подписям». Я верил, что Канцелярит — это идеальная, монолитная броня от наступающего хаоса.

А оказалось, что спроектированная мной броня превратилась в смирительную рубашку. И застегнул её на себе я сам.

Теперь у меня нет регистрационного номера. Нет паспорта. Нет страны. Нет дочери. У меня нет даже юридического права составить заявление на имя президента с прошением о помиловании — потому что мой текущий статус «б/н» делает невозможным регистрацию обращения в системе электронного документооборота.

Я — документ с полностью утерянными реквизитами. Меня нельзя подшить к текущему делу. Меня нельзя отправить на исполнение нижестоящим инстанциям. В соответствии с регламентом, меня можно только уничтожить по акту списания.

И, знаете, иногда мне кажется, что это было бы самым экономически обоснованным решением. Но у меня нет даже копеечной печати, чтобы поставить в правом верхнем углу этого акта обязательный гриф «Утверждено».

Так что я продолжаю жить. И фиксирую эту историю на жесткий диск. Без входящего номера. Без исходящего. Просто так. Нарушая все придуманные и вписанные мной правила.

Потому что, когда теряешь абсолютно всё, последнее доступное тебе право — это нарушать собственные законы. Хотя бы на бумаге. Хотя бы в черновом файле. Хотя бы здесь.

В моей средней школе кабинеты русского языка и математики находились строго напротив друг друга. Дверь в дверь. А их хозяйки — Людмила Павловна Рябинина (учитель русского языка и литературы) и Татьяна Анатольевна Радькова (математичка) — являлись лучшими подругами еще со времен обучения в педагогическом колледже. Они вместе пили чай на переменах, совместно проверяли контрольные работы и раз за разом дружно смеялись над моими учебными сочинениями.

— Лёша, — говорила мне Людмила Павловна, указывая на поля тетради в линейку, — у тебя временные формы глаголов скачут. Ты бы хоть юридический оборот «в соответствии с» добавил для синтаксической связки.

— Логика повествования прекрасная, — тут же подхватывала Татьяна Анатольевна, заглядывая через её плечо. — Если бы только не эти твои избыточные гуманитарные метафоры. Можно же сформулировать гораздо чище: «Литературный персонаж принял окончательное решение, руководствуясь пунктами действующего морального кодекса».

Я впитывал это. Я рос внутри этого перекрестка. И к выпускному классу я научился писать сочинения так, что они зачитывали их вслух на обоих уроках попеременно. Моё итоговое сочинение по теме «Образ Евгения Онегина» представляла собой строгий, исчерпывающий перечень его поступков с указанием прямых причинно-следственных связей и финальным экспертным выводом: «Следовательно, гражданин Онегин Е. не соответствует базовым критериям положительного героя, что неопровержимо подтверждается актом текстового анализа (приложение №1 — цитаты)».

Людмила Павловна тогда лишь тяжело вздохнула:

— Почерк и слог у тебя, Лёша, абсолютно канцелярский. Но ничего, жизнь научит.

Она даже не догадывалась, насколько точным окажется её прогноз.

Татьяна Анатольевна, учитель математики, вызвала меня к доске уже после финального звонка и сказала тихо, чтобы не услышали задерживающиеся у дверей одноклассники:

— Сухоруков, ты объективно можешь поступать на физтех. У тебя редкая голова. Структурное, системное мышление. Ты любые задачи щелкаешь не как гуманитарий — системами, векторами, матрицами. С такими вводными данными в праве сидеть — это просто землю закапывать.

Я стоял у доски, смотрел на её аккуратные, выверенные записи, на идеальные графики функций, уходящие в бесконечность, и отчетливо чувствовал внутри — не моё.

Да, математика была прекрасна. В ней существовали незыблемые аксиомы, строгие теоремы и чёткие, не допускающие двоякого толкования доказательства. Итоговая формула всегда была либо истинной, либо ложной. Никаких «может быть». Никакой туманной двусмысленности.

Но мне подсознательно нравилось именно право.

Право в моем понимании — это была точно такая же математика, но спроектированная для человеческого общества. Там тоже были свои незыблемые аксиомы (Конституция, кодексы), свои внутренние теоремы (подзаконные акты) и свои доказательства (судебная практика). Но, в отличие от равнодушной параболы, право обладало важнейшей функцией — оно могло наказать или помиловать. Математика была стерильна и безразлична к субъекту. Право — нет.

Я прямо сказал Татьяне Анатольевне:

— Спасибо за рекомендацию, но я принял решение подавать документы на юрфак.

Она вздохнула, сухой губкой стёрла с доски написанное и повернулась ко мне:

— Зря. Из тебя вышел бы великолепный системный математик. Или программист. А юристов в этой стране сейчас — пруд пруди.

— Я буду не просто юристом, — упрямо ответил я тогда. — Я сделаю так, что законы в нашей стране наконец-то заработают как швейцарские часы.

Она грустно усмехнулась:

— Механические часы тоже иногда спешат, Сухоруков.

А потом добавила уже без тени иронии:

— Ладно. Действуй в соответствии со своим планом. Только запомни раз и навсегда: любая сложная система держится исключительно на точности исходных данных. Если ты хотя бы однажды позволишь себе неточность в базовом определении — вся конструкция рухнет.

Я запомнил этот пункт.

И когда пятнадцать лет спустя, запершись в кабинете, я писал свой самый первый, ставший вирусным пост про Канцелярит, я отчетливо вспомнил её лицо. И добавил в финальный абзац фразу: «Точность — это вежливость не королей, а эффективного государства».

Людмила Павловна, узнав о моем зачислении в МГЮА, искренне обрадовалась:

— Молодец, Лёша. Право — это ведь тоже язык. Только гораздо строже.

Я тогда зафиксировал эту мысль: «Строже — значит лучше».

Теперь, пройдя через все инстанции, я знаю наверняка: строже — это далеко не всегда лучше. Иногда «строже» — это просто окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Восьмой класс. Дверь кабинета математики напротив двери кабинета русского языка. Две подруги. Два полярных пути. Я самонадеянно решил, что выбрал третий. Или мне теперь просто кажется, что это был третий?

В любом случае, эта технологическая дорога привела меня ровно сюда. В берлинскую съёмную кухню. К чашке растворимого нестандартизированного кофе. И к ноутбуку, на экране которого я строка за строкой набираю эти символы, не имея ни малейшего представления, увидит ли этот файл хотя бы один живой пользователь.

Татьяна Анатольевна, вынужден признать вашу правоту: часы действительно спешат. Особенно в тех случаях, когда их механизм берутся заводить слепые энтузиасты порядка.

Теперь мои личные часы полностью остановились. И я даже не могу зафиксировать, который сейчас час. Потому что без входящего регистрационного номера время физически перестаёт течь. Оно просто неподвижно висит в пространстве, как нераспечатанное бумажное письмо в запертом почтовом ящике.

Подпись не требуется. Печать выброшена. Копия рассеяна по ветру.

ГЛАВА 2. ПОГРЕШНОСТЬ СИСТЕМЫ

Все вокруг в один голос твердили: ЕГЭ, ЕГЭ. Из каждого утюга я слышал столько экзистенциального ужаса перед этим аббревиатурным монстром, а сам в итоге так и не понял, где там нужно было пугаться. Инструкция транслировалась миллион раз: изучите регламент, освойте алгоритм — и на выходе зафиксируете целевой результат. У меня же получилось.

Экзаменационные материалы по русскому языку и профильной математике оказались тривиальными. Как выразился бы мой дезориентированный одноклассник Артём: «изи катка».

ЕГЭ по обществознанию я ликвидировал быстрее всех в аудитории. Сдал заполненные бланки строгой отчетности и покинул помещение, пока остальные сокрушались и гадали, что именно имел в виду анонимный автор вопроса в задании №3 части «Б». Я-то, в силу правового мышления, знал наверняка: законодатель имел в виду ровно то, что зафиксировал на бумаге. Буквально. Без вариантов.

Русский язык — 100 баллов. Людмила Павловна, узнав результаты верификации, едва не расплакалась прямо в кабинете:

— Лёша, ты ведь мог стать выдающимся гуманитарием! А ты уходишь в это сухое право…

Я не стал вступать в прения. Она искренне не понимала, что право — это и есть высшая математика гуманитарного мира. Стерильная, очищенная от лирической слизи.

Математика — 100 баллов. Татьяна Анатольевна прислала короткое текстовое сообщение: «Молодец. Не зря препарировал тригонометрические функции». Я позволил себе улыбку. Она-то знала, что финальную, самую сложную задачу я решил тремя альтернативными способами, но в итоговый бланк вписал самый короткий. Потому что краткость — сестра не таланта. Краткость — законный представитель точности.

История — 99 баллов.

Вот это был прямой удар ниже пояса. Система дала сбой. Я перепроверил черновики трижды. Я помнил точные хронологические даты всех ключевых битв, ведомственные имена всех удельных князей, аутентичные тексты всех дореволюционных манифестов. Но где-то в недрах проверяющего сервера бесследно аннулировался один балл. Один. Единственный.

Я незамедлительно инициировал процедуру апелляции. Собственноручно составил заявление по установленной форме, приложил заверенные копии своих ответов, нормативные ссылки на академические учебники и прямые цитаты из первоисточников. Профильная комиссия смотрела на меня как на несанкционированный летательный аппарат.

— Молодой человек, вы всерьёз претендуете на абсолютные 100 баллов? — спросила председатель, пожилая женщина с лицом уставшей от жизни отличницы.

— Да. Мой ответ полностью соответствует верифицируемым фактам.

— А вы не допускаете мысль, что 99 — это тоже отличный, статистически великолепный результат?

— Я считаю, что 99 — это системная ошибка. И я требую указать мне её точные координаты.

Они отказали. Вежливо, но административно-твёрдо: «Апелляционную жалобу отклонить, ранее выставленные баллы оставить без изменений». Хорошо хоть в порядке штрафных санкций не сняли ещё парочку.

Я вышел из кабинета министерства и долго стоял у окна, глядя на прохожих. Мне было до омерзения обидно. Не из-за поступления — с моим суммарным портфолио я гарантированно проходил на бюджет в любое заведение страны. Из-за принципа. Если государство внедряет математическую систему подсчёта человеческих достижений, эта система обязана функционировать безупречно. Иначе зачем она вообще тратит бюджетные средства?

Обо мне даже отпечатали заметку в местных новостях: я оказался единственным биологическим объектом в своём регионе, который закрыл три профильных ЕГЭ на максимальные 100 баллов. Губернатор в рамках пиар-кампании прислал поздравительную открытку из типографии и какой-то копеечный символический презент.

Сейчас, сидя в Берлине, я иногда думаю: если бы я тогда, в семнадцать лет, получил свои законные 100 баллов по истории, может, я не вырос бы таким системно одержимым? Может, я вовремя осознал бы, что любая матрица имеет право на технологический сбой? Что один потерянный балл — это не геополитическая катастрофа, а человеческий фактор имеет законное право на существование?

Но я не получил. И не понял.

ВЫПИСКА ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА АБИТУРИЕНТА

ФИО: Сухоруков Алексей Сергеевич

Дата и место рождения: 21 декабря 1998 года, город Смоленск.

Особые достижения: Диплом первой степени заключительного этапа Всероссийской олимпиады школьников (профиль: обществознание, 11 класс).

Физическая подготовка: Значок ГТО (золото). Процедура: бег на 1000 м. Результат: 3 минуты 42 секунды (примечание автора: Господи, мой личный секундомер еще тогда отсчитал этот чертов пункт 3.4.2).

Результаты Государственной аттестации (ЕГЭ): русский язык — 100, математика — 100, обществознание — 100, история — 99.

Апелляционное производство: отклонено.

Статус юридический: гражданин РФ, не судим, на учете не состоит, функции иностранного агента не исполняет (примечание составителя: на момент 2016 года данная графа в анкетах, по недосмотру государства, ещё не являлась обязательной к заполнению).

На бюджетное отделение юридического факультета Государственной академии управления и права я зашёл ледоколом — первым номером в общем рейтинговом списке. Ниже меня по иерархии располагались лишь трое целевиков из новых регионов. Я пробил этот барьер исключительно собственным аппаратным весом.

Татьяна Анатольевна дежурно поздравила по телефону, но сокрушённо вздохнула:

— Зря ты проигнорировал Физтех, Лёша. Ну хотя бы в МИФИ подался бы, или на худой конец в ИТМО. Там бы из твоих алгоритмов человека сделали.

Людмила Павловна при прощании обняла меня и тихо попросила:

— Пиши письма, звони, не забывай нас, Лёша. Хотя бы иногда. Пожалуйста, пиши не заявления, а обычные живые письма.

Я вежливо кивнул, но уже тогда, на вокзале, чётко осознавал: эпистолярный жанр — это архаичный и абсолютно неэффективный способ коммуникации. В обычных письмах всегда остаётся слишком много свободного места для некодифицированной человеческой двусмысленности.

АКТ О ЗАСЕЛЕНИИ № 404/О

Дата составления: 01 сентября 2016 года.

Основание: Договор найма жилого помещения в студенческом общежитии (типовая форма №3, утверждённая Министерством образования и науки РФ).

Стороны правоотношений: Наймодатель (в лице администрации Академии) и Наниматель (Сухоруков А.С., далее по тексту — Студент).

Фактические обстоятельства:

Жилой блок коридорного типа, рассчитанный на совместное проживание пяти человек. Экспликация помещений: три жилые комнаты (две двухместные и одна одноместная, законодательно зарезервированная как привилегия для магистрантов и аспирантов). Мне, как первокурснику без регалий, распределили койко-место в двухместной комнате.

Мой сожитель по блоку — субъект из населённого пункта Фирово (или Спирово? Память уже стирает эти дефектные топонимы). Тверская область. Российская глубинная зона настолько глубока, что пригородная электричка ходит туда ровно один раз в сутки, и то, по техническим причинам, не доезжает до финальной платформы. Название своей малой родины сосед объяснял местным этимологическим словарем: «фира» на их диалекте означала «просека». Я впоследствии перепроверил эту информацию по академическому географическому атласу и не обнаружил подтверждений. С того момента данный географический объект существовал в моей личной системе координат исключительно как «населённый пункт, в субъекте Российской Федерации с кодом ОКАТО - 28, и под номером 69, не подлежащий верификации и идентификации».

Соседа звали Андрей Воронин. Это был тихий, коренастый антропоморфный объект среднего возраста, который монотонно пил чай из фаянсовой кружки с изображением оленя, меланхолично слушал группу «Сплин», разыгрывал сетевые шахматные партии и никогда — подчеркиваю, никогда — не нарушал мой график. Я принудительно обесточивал комнату ровно в 23:00 по местному времени, в строгом соответствии с пунктом 1.4 Правил внутреннего распорядка общежития. Мы даже симулировали дружбу — настолько, что Андрей добровольно делегировал мне право цензурировать его лекционные конспекты на предмет выявления логических ошибок. Я стабильно обнаруживал в среднем по три критические девиации на одну рукописную страницу. Воронин не обижался. Ему было всё равно.

Зато в смежной комнате блока стационарно проживали три деструктивные личности (далее по тексту — «Балбесы»), импортированные из Ханты-Мансийского автономного округа-Югра. То ли из Сургута, то ли из Нижневартовска — этот мусорный массив данных я тоже благополучно стёр из памяти (далее — субъекты из ХМАО-Югра). Их родители, как вскоре выяснилось в ходе устного мониторинга, трудились в сырьевом секторе нефтяной промышленности. Конкретные управленческие должности в анкетах не уточнялись, но суточный объём их неконтролируемых карманных расходов позволял мне выстроить обоснованное предположение: не ниже начальника департамента.

Главными тактико-техническими достоинствами данных субъектов являлись: перманентно включенная на максимальную громкость кавказская поп-музыка, биологическая способность не спать сутками и абсолютное, демонстративное игнорирование пункта 3.2 Правил проживания («Категорически запрещается шуметь, нарушать покой граждан после 23:00, а также осуществлять запуск никотиносодержащих аэрозолей в помещениях учебного заведения»).

Я, действуя в правовом поле, методично составил три последовательных заявления на имя старшего коменданта общежития. Ни одно из них не было принято к производству. Комендант наложила устную резолюцию: «Студент Сухоруков, проявите гибкость, разберитесь с ребятами мирно».

«Мирно» в моем понимании — это когда существует регламентированный двусторонний документ, скреплённый подписями сторон и сданный в архив. Документа не было. С этого исторического момента я на физиологическом уровне возненавидел фразу «договориться по-человечески». Договориться по-человечески — значит легализовать хаос.

К завершению первого курса сырьевые балбесы эвакуировались на съёмное элитное жильё — родительский бюджет позволял им не считаться с расходами. Их суверенная территория временно обезлюдела.

Примечание составителя (Человек б/н, уже в берлинской эмиграции):

«Я тогда, со своим юридическим максимализмом, искренне не понимал причин их депортации. Казалось бы, государственное общежитие — это экономически выгодно, весело, шумно. Но они — эти необразованные нефтяные балбесы — на подсознательном, животном уровне ощущали то, что я со содроганием осознал только сейчас, в комнате №14: личная свобода от деструктивных правил всегда дороже любой финансовой экономии. Они банально купили себе право не заполнять унизительную форму № 8/У перед тем, как врубить свой дурацкий сабвуфер. Я же добровольно остался в системе. И покорно заполнял бланки. И дрессировал других заполнять. А потом, дорвавшись до власти, спроектировал глобальную государственную матрицу, в которой без предварительного одобрения этой формы человек не имеет юридического права даже чихнуть. И теперь я — бесправный беженец на растворимом пайке. А они, я уверен, всё так же безнаказанно слушают громкую музыку где-нибудь на вилле в Дубае, даже не подозревая, что именно их природная простота и врождённое презрение к любым регламентам спасли их от участи, которую я с таким энтузиазмом уготовил себе сам».

После отбытия балбесов их комната замерла в состоянии консервации. Я заглянул туда один раз в порядке санитарного осмотра. На стене остался сиротливо висеть глянцевый плакат рок-группы «Король и Шут» (примечание: признана ли она экстремистской в РФ на текущий момент? Нет, в 2017-м ещё не успели). На пластиковом подоконнике выстроились в ряд три пустые бутылки из-под пива «Балтика 9» — памятники студенческому овердрафту. И запах. Стойкий, концентрированный шлейф яблочного вейпа и тотальной, абсолютной безнаказанности.

Я брезгливо закрыл дверь и больше никогда не пересекал этот периметр.

Моя комната располагалась строго напротив. На следующее же утро я распечатал на принтере и закрепил на внешней стороне двери официальную табличку: «Вход на объект осуществляется строго по предварительному письменному заявлению».

Мой комендантский сосед Андрей из Фирова (или Спирова) тихо улыбнулся, но подавать возражения не стал. Это был мой самый первый, лично возведённый административный барьер. Маленькая, локальная победа над хаосом коридора.

Тогда, в сентябре 2016-го, я ещё не догадывался, что подобные барьеры сначала станут смыслом всей моей жизни. А затем — единственной формой существования огромной страны.

продолжение следует...